Юстас Палецкис
Жизнь
Путешествия

Путешествие в детство и юность

Эта книга принадлежит перу литовского поэта и публициста Юстаса Палецкиса — видного общественного и государственного деятеля, Героя Социалистического Труда. Сын кузнеца, в юности печатник и плотник, затем учитель и журналист в буржуазной Литве, Палецкис приходит в ряды революционных борцов за дело народа. В течение почти 30 лет он являлся председателем Президиума Верховного Совета Литовской СССР и заместителем Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Самые волнующие события этой большой жизни, встречи с руководителями партии и правительства, деятелями литературы и искусства, впечатления от поездок более чем в 50 стран всех континентов ярко показаны автором на широком историческом фоне.

ГРАНИЦЫ РУШАТСЯ, СТОЛИЦА ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Я пытался объяснить бедному скульптору, что в наше время трудно быть нейтралом, оставаться вне политики. Как ни избегай ее, все равно раньше или позже она возьмет тебя за шиворот. И плохо придется тому, кто не сумеет сориен­тироваться, принять правильное решение, понять, на чьей стороне правда, а на чьей ложь и несправедливость. Такие «нейтралы» нередко оказываются на стороне кривды и вы­нуждены бороться за дело обанкротившейся реакции.

Однако на все мои убеждения Лукошюс отвечал одно: онде нейтрал, самый настоящий, до мозга костей нейтрал.

Дискуссия со скульпторомнейтралом навсегда осталась в моей памяти. Она очень характерна, потому что такой по­зиции нейтралов старались придерживаться многие литов­ские интеллигенты. Впоследствии часть их докатилась до положения гитлеровских прислужников, некоторые даже со­вершали жесточайшие преступления. Большинство же честных интеллигентов сделали правильные выводы и активно помогали строить новую Литву. Очевидно, охранники и сами убедились, что Лукошюс совершенно случайно оказал­ся на улице Мицкевича: вскоре его выпустили.

Допрашивавшие меня о демонстрации против Сметены больше всего допытывались, действовал ли я самостоятельно или меня ктото направлял. Я заявил, что действовал абсо­лютно самостоятельно, исходя из своего убеждения, что фа­шистский режим гибелен для народа и должен быть сверг­нут. Следователи старались внушить мне, что после того, как литовское правительство заключило договор с Совет­ским Союзом, только троцкисты могут быть недовольны по­ложением. Газеты называли троцкистами всех, кто был аре­стован в эти дни, так как охранка стремилась доказать, будто против настоящих коммунистов репрессии не приме­няются.

Меня привели домой, чтобы я присутствовал при обыске. Сопровождали меня двое — Панкратовас, который раньше состоял в личной охране Сметоны, и какойто юнец, очевид­но из фашиствующих «младолитовцев». Панкратовас .знал меня и довольно ясно дал понять, что ему этот обыск неин­тересен. Он очень поверхностно осмотрел коекакие вещи, полистал несколько книг, открыл ящики стола и все время с иронией поглядывал на своего напарника. Тот оказался рьяным службистом: обыск проводил очень тщательно, пе­ретряхивал все, что мог.

Когда он принялся одну за другой перелистывать стояв­шие на полках книги, пришлось поволноваться. Я вспомнил, что среди них есть изданная в Бельгии на латышском языке брошюра, вплетенная в какуюто солидную французскую книгу. Обнаружение нелегальной литературы грозило бы мне крупными неприятностями. Однако охранник полисталполистал книги и отошел, не обратив внимания на француз­ский том.  Я облегченно  вздохнул.

В доме были Геновайте и дети. Шестилетняя дочь Герута запомнилась очень серьезной; когда я попросил пить, она принесла мне воды, както поособенному посмотрев мне в глаза. Но в общем все обошлось без сцен, домашние держа­лись спокойно, хоть и видно было, как они за меня вол­нуются.

Я простился со всеми, и меня снова привели в подвал ох­ранки. Там сразу же велели собрать вещи, усадили в тюрем­ную машину и повезли  в каунасскую  каторжную тюрьму. Кажется, эта поспешность была связана со слухами о новых демонстрациях. Впоследствии я узнал, что состоялась новая демонстрация, во время которой ранили пекаря П. Кастанаускаса.

Вот и железные ворота, в которые мы стучали несколько дней назад, требуя освободить политических заключенных. Теперь эти ворота захлопнулись за моей спиной.

Все гадал я, чем может кончиться эта история. Не так давно за гораздо менее значительные антиправительствен­ные выступления приговаривали к десяти — пятнадцати го­дам тюрьмы и даже к расстрелу. А я ведь открыто выступил не только против режима таутининков, но и против самого «вождя».

В тюрьму на свидание пришла Геновайте. Жена расска­зала, что за меня хлопочут писатели и журналисты. Мно­гие выражали Геновайте свое сочувствие, одобряли мой по­ступок.

Раз или два навещала меня в тюрьме Борткявичене. Она была необычайно добра, будто и не возмущалась так бурно моим поведением на недавнем съезде ляудининков. Теперь в ее голосе звучало сочувствие, она посоветовала, чтобы жена достала для меня полушубок и зимнюю одежду.