Юстас Палецкис
Жизнь
Путешествия

Путешествие в детство и юность

Эта книга принадлежит перу литовского поэта и публициста Юстаса Палецкиса — видного общественного и государственного деятеля, Героя Социалистического Труда. Сын кузнеца, в юности печатник и плотник, затем учитель и журналист в буржуазной Литве, Палецкис приходит в ряды революционных борцов за дело народа. В течение почти 30 лет он являлся председателем Президиума Верховного Совета Литовской СССР и заместителем Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Самые волнующие события этой большой жизни, встречи с руководителями партии и правительства, деятелями литературы и искусства, впечатления от поездок более чем в 50 стран всех континентов ярко показаны автором на широком историческом фоне.

ГРАНИЦЫ РУШАТСЯ, СТОЛИЦА ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Мне указали нижние нары в середине помещения, а на верх­них расположился  молодой парень.

—        Салют новому пополнению каменотесов! — приветст­
вовали нас лагерные старожилы.

Но едва успели мы осмотреться, как нас уже направили на работу. А основная работа здесь — дробление или обра­ботка камня. В этой части Жемайтии на полях попадалось особенно много валунов. Их свозили в лагерь, а заключен­ные превращали в щебень или отесывали для строитель­ных целей, а то и для могильных памятников.

Приближаясь к месту работы, мы уже издали услышали многозвучный стук молотков, а вскоре увидели длинные ряды сидевших на камнях заключенных, отесывавших или дробивших камни.

—        Палецкис! Палецкис! Сюда! Сюда! — услышал я зна­
комый голос.

Это звал меня Владас Нюнка. А неподалеку сидел на камне и махал мне рукой другой мой знакомый — Ш. Майминас. Оказывается, они уже слышали о моем прибытии и подготовили для меня место: довольно большой камень с положенным на него мешком, набитым соломой для сиде­ния. Тут же лежали молоток и обрезки каучуковых покры­шек, которыми обертывали ноги, чтобы не повредить их осколками камня. Перед сидением был положен кусок кам­ня, который мне предстояло дробить.


Осваивая нехитрую технологию дробления камня, я рас­сказывал о последних событиях в Каунасе. Сведения о де­монстрациях у советского полпредства и тюрьмы, а также о выступлении против Сметоны дошли до лагеря лишь с виде неясных слухов. Но говорить приходилось урывками, когда удалялся наблюдавший за работой полицейский.

Несколько дней я работал в камнедробилке. Затем пе­ревели на заготовку дров. Мы распиливали бревна, кололи дрова и складывали в штабеля. Эта новая профессия была легче, тем более что работали отдельно, надсмотрщики за­глядывали редко.

Всетаки двенадцатичасовой рабочий день казался очень долгим, и все с нетерпением ждали вечера. А вечера были не только отдыхом. На втором этаже барака помещались политические заключенные, а уголовники — на первом. Нас, политических, было около ста человек, и почти все коммунисты, комсомольцы или близкие к ним участники де­монстраций и забастовок. Среди них несколько руководя­щих партийных товарищей, не раз осужденных за нелегаль­ную деятельность. Хотя никаких новых обвинений им предъявить не удавалось, однако в напряженные моменты их арестовывали и в административном порядке изолирова­ли в концлагере.

Наряду с рабочими и крестьянами здесь были интелли­генты, люди с высшим образованием. Хотя и усталые после работы, большинство использовали вечера для самообразо­вания. Вокруг Владаса Банайтиса всегда было людно. Неу­томимый, пропагандист идей марксизмаленинизма, он каж­дую свободную минуту чтонибудь рассказывал, объяснял. Многие изучали иностранные языки, в том числе Нюнка, по­стоянно зубривший английские слова. Мне приходилось рас­сказывать о впечатлениях от поездок в Советский Союз.

Небольшой коридор отделял нас от другого барака, в ко­тором находилось двадцать женщин, главным образом деву­шек, тоже политических. В первое время общение между мужским и женским отделениями было довольно оживлен­ным. Мы сходились в коридоре, беседовали, а часто и распе­вали революционные и советские песни. Из мужчин, как знатоки песен и хорошие певцы, наиболее отличались М. Шумаускас и С. Атамукас, а из женщин — Геся Глезерите. Мно­го песен тогда я узнал, а особенно захватывающими были советские— «Орленок», «Там вдали за рекой», «По военной дороге». Правда, пели мы вполголоса.

В один из таких вечеров, усевшись в отдалении и слушая песни, я вспомнил о стихотворении «Наш путь», которое начал писать еще семь лет тому назад. «Наши дни — не только ожидание смерти...»—так начиналось оно. Здесь, в Димитравасе, я нашел концовку к этому стихотворению. Вот несколько строф из него:

Наши дни —

не полночному мраку привет. Наша жизнь —

лишь борьба, и покоя нам нет. Наши чувства —