Юстас Палецкис
Жизнь
Путешествия

Путешествие в детство и юность

Эта книга принадлежит перу литовского поэта и публициста Юстаса Палецкиса — видного общественного и государственного деятеля, Героя Социалистического Труда. Сын кузнеца, в юности печатник и плотник, затем учитель и журналист в буржуазной Литве, Палецкис приходит в ряды революционных борцов за дело народа. В течение почти 30 лет он являлся председателем Президиума Верховного Совета Литовской СССР и заместителем Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Самые волнующие события этой большой жизни, встречи с руководителями партии и правительства, деятелями литературы и искусства, впечатления от поездок более чем в 50 стран всех континентов ярко показаны автором на широком историческом фоне.

К НАРОДНОМУ ФРОНТУ

На заседании сейма доклад сделал не премьер Тубялис, а его заместитель Й. Станишаускас. Он изложил содержа­ние польского ультиматума и проекта соглашения об уста­новлении нормальных дипломатических отношений, обмене послами до 31 марта, а также открытии прямого сообщения и связи между обоими государствами. Затем он отметил, что ультимативные требования предъявлены в атмосфере не­виданной дотоле антилитовской пропаганды, угроз и демон­страций. Поскольку перевес сил был на стороне Польши, правительство Литвы решило выполнить требования ульти­матума.

Сейм принял постановление, в котором отмечалось, что правительство, понимая необходимость сохранить мир в этот критический для Европы момент, вынуждено удовле­творить ультимативные требования Польши. Не было ника­ких дискуссий, никто не возражал, ни одного голоса не было подано против этого решения. Царило гробовое молчание, все расходились в подавленном настроении, точно после по­хорон. Только журналисты шумно бежали по коридорам, спеша скорее поведать о событии, составлявшем в извест­ной степени мировую сенсацию. Конечно, она поблекла на фоне происходившего в те же дни аншлюса Австрии.

Об ожидающемся принятии ультиматума я уже утром передал по телефону своей газете в Ригу. А вечером написал большую корреспонденцию о заседании сейма, о настрое­ниях и возбуждении, царивших в Каунасе.

На следующее утро я проснулся очень рано. Както осо­бенно остро вновь пережил обиду и злость — никто в сеш.": даже не посмел протестовать!.. Конечно, положение было трудное. Не только Англия, Франция, Германия, но и блажайшие соседи — Латвия и Эстония — увещевали литовсктправительство без промедления принять ультиматум. Однако было известно, что Советский Союз серьезно предупредил Польшу против покушения на независимость Литвы.

Все понимали, что отклонение ультиматума означало бы большой риск, связанный с серьезной опасностью. Но я ви­дел, чувствовал всеобщее возмущение и волнение, которые переживали все мыслящие люди самых различных слое п. Ктото должен поднять голос протеста. Ктото обязан заго­ворить голосом народной совести.

«Ктото? А почему не ты этот ктото?» — вдруг мельк­нуло у меня в голове. Видно, я так энергично спорил сам с собой, что жена это заметила:

Что с тобой? Я давно чувствую, что ты волнуешься, переживаешь. Все изза этого ультиматума?

Да как не волноваться? — горячился я.— Почему двадцать лет кричали, орали, распевали «Мы без Вильнюса не смиримся!», а вот смирились, даже пикнуть никто не посмел.**Ведь вчера в сейме хоть одна рука поднялась бы против... Нет, никто не осмелился! А мне казалось, что никто не начал бы войны, если такое решение приняли бы большинством в один голос.

Ведь они все сторонники правительства, так и голо­суют, как угодно правительству, чего же от них ожидать,— спокойно рассуждала Геновайте.

Мысль о необходимости какогото протеста, какойто де­монстрации не давала покоя. А если открыто высказать свои чувства гденибудь на площади или на какомлибо собра­нии? А в театре? Что сегодня идет в театре?

Быстро я кинулся к газете. Опера «Самсон и Далила». Да, театр — привычное для меня место... Правда, необычно вдруг выскочить и превратить театр в политический митинг. Нарушение порядка в общественном месте. Но это наруше­ние в общественных интересах, в чрезвычайных обстоятель­ствах, переживаемых всем народом.

Знаешь, что мне пришло в голову? — сказал я Гено­вайте.— Я все думаю, что надо поднять голос протеста от имени общества, от имени народа. Ведь нельзя же промол­чать, как будто все единодушны, все солидарны с этим так называемым правительством.

Конечно, ктото должен   сказать,— согласилась она.

Все ктото да ктото... А почему ктото другой, а не я или ты? Об этом я думаю и даже решил.

Что решил?

Надо пойти в театр и во всеуслышание сказать, что ыы думаем об этих событиях.

Кто это «мы»?