Юстас Палецкис
Жизнь
Путешествия

Путешествие в детство и юность

Эта книга принадлежит перу литовского поэта и публициста Юстаса Палецкиса — видного общественного и государственного деятеля, Героя Социалистического Труда. Сын кузнеца, в юности печатник и плотник, затем учитель и журналист в буржуазной Литве, Палецкис приходит в ряды революционных борцов за дело народа. В течение почти 30 лет он являлся председателем Президиума Верховного Совета Литовской СССР и заместителем Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Самые волнующие события этой большой жизни, встречи с руководителями партии и правительства, деятелями литературы и искусства, впечатления от поездок более чем в 50 стран всех континентов ярко показаны автором на широком историческом фоне.

УРОКИ ШКОЛЫ И ЖИЗНИ

Через некоторое время о судьбе Роберта стало известно от его отца, жившего по соседству. Сначала, старшие, а потом и мы с Альмой узнали, что Роберт арестован во время раз­грома одной из групп «лесных братьев». Его расстреляли на песчаном пустыре у центральной тюрьмы. Последнее поже­лание Роберта после приговора военнополевого суда было увидеть отца. Когда Роберт навеки попрощался с отцом, ему предложили принять священника для последнего покаяния. Но он отказался, оставаясь до конца верным своим убежде­ниям.

Я был тогда слишком мал, чтобы понять происходившие события и глубину пережитых многими людьми трагедий. Но некоторые эпизоды тех революционных лет запечатле­лись в памяти на всю жизнь.

...Поезд все катится к Каунасу, а мысли и воспоминания возвращают к времени детства. От царских карет перебегают к революционным годам, а оттуда опять в стены николаев­ской гимназии.

Короткими были мои гимназические годы, вернее, ме­сяцы. В обществе гимназистовпервоклассников я чувство­вал себя какимто чужим, униженным. Вокруг вертелись по большей части барчуки, дети из богатых и интеллигентных семей, одетые с иголочки, в хороших ботинках. Хотя одежда была форменная, но мама норовила сэкономить и на ней. Мне приходилось носить все с чужого плеча, подержанное, купленное по случаю, а то и просто на толкучке. Вскоре не­которые барчуки стали чураться меня, а коекто начал и зубоскалить.

Словом, я чувствовал себя белой вороной среди этих купе­ческих, чиновничьих и директорских сынков. Но реакция была такова, что я стал все больше озорничать, отвечал ту­маками на каждый выпад. Вскоре я прослыл неисправимым шалуном в первом «А» классе. Все чаще учителя стали за­писывать замечания в дневник. Но это меня не пугало: я да­вал дневник отцу .на подпись, а он прилежно ставил ее, не умея прочесть замечаний.


Учился и в гимназии я неплохо, но поведение станови­лось все хуже. Часто меня оставляли после уроков, в нака­зание приходилось иногда являться в воскресенье, однако я не унимался.

Однажды во время свободного урока я взобрался в кори­доре на шкаф и оттуда через дверное оконце показывал рожи сыну ризничего Даргиса, учившемуся в третьем классе. Вдруг открылась дверь класса, и вышел грозный инспектор Данилов.

— Ах, опять это вы! Допрыгаетесь, что придется вас выгнать из гимназии! — воскликнул он, весь побагровев.— Идите домой немедленно, а завтра явиться с родителями!

Поскольку дело было за несколько дней до зимних кани­кул, я в гимназию не пошел и родителям объявил, что боль­ше учиться не буду. Эта новость была воспринята ими без волнения. Они решили, что действительно, мне больших на­ук не надо, читать и писать умею. Маме я заявил, что ксенд­зом стать не собираюсь, а что моя набожность улетучивает­ся, она сама стала замечать.

Вместо многих учителей и классных наставников моими ! основными воспитателями стали книги. Пристрастился я и к чтению газет, которыми все больше стал интересоваться и отец. Особенно после начала италотурецкой войны, происхо­дившей в 1911—1912 годах в Северной Африке, в Триполитании, откуда итальянцы вытесняли турок. Это было начало целого ряда войн, которые пришлось пережить нашему по­колению. Темы большой политики все чаще врывались в вечерние беседы отца с соседом Ярошунасом. Зачастил к нам и органист Станцелис, большой грамотей, всегда являвший­ся с газетой. Мне было интересно слушать беседы трех ста­риков, которые перемежались чтением газеты о военных дей­ствиях, о заседаниях Государственной думы в Петербурге, о судебных делах и разных событиях в мире.

Отец в это время стал болеть, не мог больше работать и проводил время дома. Помню отца одетым в длинный клет­чатый халат (он называл его шлафроком), сидящим в кресле под большим распятием Христа с дочерна зацелованными ногами. Много времени он уделял молитве. Иногда брался за старую гармошку и выводил какието старинные мелодии. Но все чаще посылал меня за газетой и просил чтонибудь почитать вслух.

Не только чтением мне приходилось заниматься. С ма­лых лет отец приучал меня к трудолюбию и старался приспособить к ремеслу. Правда, кузнечным делом он уже не занимался, но работы дома всегда хватало.

123[4]5