Юстас Палецкис
Жизнь
Путешествия

Путешествие в детство и юность

Эта книга принадлежит перу литовского поэта и публициста Юстаса Палецкиса — видного общественного и государственного деятеля, Героя Социалистического Труда. Сын кузнеца, в юности печатник и плотник, затем учитель и журналист в буржуазной Литве, Палецкис приходит в ряды революционных борцов за дело народа. В течение почти 30 лет он являлся председателем Президиума Верховного Совета Литовской СССР и заместителем Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Самые волнующие события этой большой жизни, встречи с руководителями партии и правительства, деятелями литературы и искусства, впечатления от поездок более чем в 50 стран всех континентов ярко показаны автором на широком историческом фоне.

ГРАНИЦЫ РУШАТСЯ, СТОЛИЦА ВОЗВРАЩАЕТСЯ

На душе у меня было не совсем спокойно, так как я по­нимал, что выступление против Сметоны не пройдет безна­казанно. Когда время приблизилось к 17 часам, мы с Гузявичюсом направились к полпредству. В конце аллеи Лайсвес и на соседней улице Траку царило оживление. Группами ходили рабочие, тут же были известные интеллигенты, среда них Л. Гира, П. Цвирка, А. Венцлова, В. Монтвила, Ю. Банайтис, Ю.  Мозелис. Вдруг слышу, Гузявичюс, плотно, окруженный демонст­рантами, говорит о возвращении Вильнюса и о благодарно­сти Советскому Союзу. Хотя говорил он негромко, его слова послужили сигналом: мгновенно собралась громадная тол­па. В полиредство демонстранты направили делегацию, ко­торой поручили передать благодарность трудящихся. Зву­чали возгласы:

—        Вале! Ура Советскому Союзу! Ура Красной Армии!
Благодарим советский народ за Вильнюс! Да здравствуют
Советы!

Когда делегация возвратилась, раздались призывы идти к тюрьме и требовать освобождения политических заклю­ченных. Полные энтузиазма, мы шагали сплоченными ря­дами. Пели революционные песни, несколько раз повторили переделанную на литовский лад популярную тогда «Белая армия, черный барон» с широко известным припевом:

Так пусть же Красная Сжимает властно Свой штык мозолистой рукой, И все должны мы неудержимо Идти в последний, смертный бой.

Отчетливо помню, с каким особым подъемом шагал в ря­дах демонстрантов маститый поэт Людас Тира. Он был ка­който  помолодевший,  счастливый.

С аллеи Лайсвес вышли на улицу Мицкевича. Вот и тюрьма, в которой годами томились борцы за свободу, за дело рабочих. Воодушевление демонстрантов нарастает.. Сту­чим в железные ворота.

Свободу политическим заключенным!

Да здравствует свободная демократическая трудовая Литва!

Да здравствует дружба с Советским Союзом!

И вдруг — цокот копыт. Сзади, со стороны аллеи Лайсвес, скачет отряд конной полиции. Всадники топчут людей, из­бивают дубинками. Толпа дрогнула. Коекто пытается вы­ломать штакетины из забора, но их убеждают не провоци­ровать  кровопролития.

Мы с Гузявичюсом свернули в переулок налево, забежа­ли во двор, перескочили через несколько заборов и оказа­лись снова на улице Мицкевича, но уже позади полиции, и прошли на центральную улицу. Так же поступили и осталь­ные. Полицейские задержали несколько десятков не успев­ших отступить демонстрантов и случайных прохожих.


По дороге в редакцию мы обсуждали события этого дня. А я все думал, во что. выльется моя речь перед дворцом пре­зидента, гневные слова, брошенные в лицо Сметоне.

Интересную деталь рассказал мне впоследствии писатель А. Грицюс, как представитель прессы находившийся во вре­мя манифестации в президентском дворце. Сметона был не­обычайно взбешен. Уходя с балкона во время моей речи, он весь дрожал от ярости и крикнул, обращаясь к министрам:

—        Не министры вы будете, если этого Палецкиса к по­
рядку не призовете!

Толькотолько мы с Гузявичюсом вернулись в редакцию, как явились агенты охранки и арестовали меня. На машине привезли  в департамент  безопасности.

В первый вечер ктото из начальства предложил мне пе­реночевать на кушетке в одном из кабинетов департамента, но я отказался. Тогда меня отвели в подвальную тюрьму. Здесь на нарах сидел незнакомый мне человек с бородкой. Назвавшись скульптором Лукошюсом, он рассказал, что не­давно вернулся из Италии. Чувствовал себя скульптор очень несчастным и уверял, что очутился в этом подвале по недо­разумению: только зашел в какуюто лавчонку на улице Мицкевича, как полицейские схватили его, втолкнули в ма­шину и доставили сюда.

—        Я абсолютно не вмешиваюсь в политику, ничего в ней
не смыслю и боюсь ее. Я нейтрал, самый настоящий нейт­
рал,— упорно твердил он на отчетливом жемайтийском ди­
алекте.