Юстас Палецкис
Жизнь
Путешествия

Путешествие в детство и юность

Эта книга принадлежит перу литовского поэта и публициста Юстаса Палецкиса — видного общественного и государственного деятеля, Героя Социалистического Труда. Сын кузнеца, в юности печатник и плотник, затем учитель и журналист в буржуазной Литве, Палецкис приходит в ряды революционных борцов за дело народа. В течение почти 30 лет он являлся председателем Президиума Верховного Совета Литовской СССР и заместителем Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Самые волнующие события этой большой жизни, встречи с руководителями партии и правительства, деятелями литературы и искусства, впечатления от поездок более чем в 50 стран всех континентов ярко показаны автором на широком историческом фоне.

УРОКИ ШКОЛЫ И ЖИЗНИ

II с большими опа­сениями решился на эту поездку в Ригу, которая была од­ним из значительных революционных центров Российской империи. Царь не осмелился ехать поездом, а прибыл мор­ским путем на своей яхте. Рассказывали, что для охраны царя было стянуто очень много полиции из Петербурга и других городов, арестовано множество людей, подозревае­мых в сочувствии революционерам.

При слове «революционер» передо мной всегда вставал образ рабочего Роберта Майзеля. Он часто приходил к Янсонам, попрежнему жившим в старом маленьком домике после нашего переселения в новый дом. Сам Янсон и две его старшие дочери работали на фабрике игрушек, младший сын учился в школе, а маленькая дочка Альма оставалась дома с ма­терью. У Янсонов я часто проводил целые дни, то играя с Альмой и ее матерью детскими картами в «черного Петра», то строя домики из песка, то рассматривая книжки с кар­тинками, то слушая сказки.

В бурные дни 1905 года, когда семья Янсонов вечером со­биралась вместе, а также во время обеденного перерыва шли оживленные разговоры о революционных событиях, читались газеты, прокламации. С возмущением говорили о Кровавом воскресенье в Петербурге, о расстреле рабочей демонстрации в Риге, ругали царя, министров, губернаторов и городовых. Роберт Майзель считался женихом Берты, старшей до­чери Янсонов. Он принимал самое горячее участие в разгово­рах о революции.


О революционных событиях тогда, конечно, говорили и у нас дома. Отец нередко спорил с нашим жильцом Лапошкой, работавшим в трамвайном депо. Лапошка рассказывал о пламенных речах социалдемократа Максима, призывавшего к свержению царизма. Отец не мог вообразить, что рабочие в силах свергнуть царя. Он спорил с Лапошкой и уверял^ что с царем тягаться нечего, а надо добиваться большего жалованья, улучшения условий труда.

Одно из сильных детских впечатлений связано с появле­нием в нашем дворе агитатора. Собрав всех жителей возле колодца, он встал на скамеечку, на которую ставится ведро, и начал говорить. О чем говорил, не помню, но потом до­машние толковали, что царской власти в городе уже нет и все в руках революционеров.

Затем памятная ночь, когда мать меня разбудила, заку­тала во чтото. На улице шумела толпа. Все в страхе повто­ряли, что идет черная сотня, будет всех резать, поэтому надо вооружаться. Отец вышел на улицу с железной штангой с загнутым концом, которым обычно вырывал гвозди. Ночь прошла без особых происшествий, но разговоры о черной сотне, наводившей ужас на всех, не умолкали. В моем дет­ском воображении черная сотня рисовалась в виде страшных чертей с вилами, которых я видел на картинках в маминой книге о муках грешников в аду.

Вскоре на улицах стали показываться казачьи разъезды, появились и городовые. Вместо слухов о черной сотне стали распространяться вести о царских карательных отрядах, ко­торые из пушек громят города и деревни, расстреливают и вешают революционеров.

Наши мальчишеские отряды, делившиеся раньше на рус­ских и турок, потом русских и японцев, теперь играли в ре­волюционеров и городовых, причем городовыми никто не хо­тел быть добровольно. Поэтому часто мы объединялись в об­щую демонстрацию, поднимали красный лоскут на шесте, изображающий красное знамя, и ходили с революционными песнями по песчаному пустырю или недалекому лесочку. Особенно ярко помню латышскую песню о рабочем, который шелк и бархат производит, а сам в лохмотьях ходит. Это пе­ревод немецкой революционной песни, а мелодия австрий­ской песни, схожая с мотивом нынешней «Молодой гвар­дии».

Большой переполох вызвали ночная перестрелка и убийство городового, труп которого нашли недалеко от ворот на


шего дома. Это было уже в 1906 году, когда черные силы реакции брали верх и только отряды «лесных братьев» во­круг Риги продолжали борьбу.

После «страшной ночи», когда ожидали нападения чер­ной сотни и появления карательных отрядов, Роберт Майзель перестал появляться в семье Янсонов. О нем ничего не говорили, но помню, как часто глаза у Берты были заплака­ны.

12[3]45